у меня свитер кусается, чо делать?
80% шерсти, а я на голое тело люблю

ЗЫ бить жалко
Апдейт. Ну вы извращенцы... Да, я сделала это: ленор, уксус и в морозилку. Бедный маленький свитер, когда он заледенеет, я его вытащу и повешу. Назову карбышев. Но вынуждена сказать:

ЗЗЫ По-моему, он сдох

Скажите мне, уважаемые леди

что делать, если во время секса ваш партнер вдруг начинает вас душить?

какова должна быть(или была) ваша реакция?
что делают в таких ситуациях?
перевоплощаются в Дездемону или звонят "02"?

а?)

Стране нужны заводы, дороги, мосты - патоны.

Мой муж завёл блог и мне об этом и словом не обмолвился. Только под пытками сознался Только моё природное обаяние позволило мне узнать его ник. Итак прошу любить и жаловать (девочки, вас это не касается) evil_guy

Оказывается Евгения Власова, этот аппендицит украинской эстрады, решила что она круче всех и может оскорблять людей, до которых ей еще сосать и сосать.

Накинулась на Брыльскую:

«В фильме мы видели такую нежную, трогательную девушку, а тут перед нами сидит женщина, которая никаким образом не считает нужным себя сдерживать, скрывать свои эмоции. Когда она видит голое тело парня, просто сходит с ума..."

Затопала ножками на Рыбчинского:

«Вообще мне кажется, Юрию Рыбчинскому нужно лечиться от звездной болезни.."


Не то, что бы я была ярым фанатом Рыбчинского и Брыльской. Но когда такой анализ кала, как Власова, начинает ставить себя выше их, то просто хочется плюнуть ей в лицо.
Или она считает, что ее рак такая для всех трагедия, что можно топтать грязью всех подряд?


Вы, Евгения, можете переболеть хоть всеми болезнями мира. Но талантливей и умнее вряд ли станете.

 
снова в моде 
разговоры о погоде

Когда вы счастливы, наслаждайтесь каждой секундой и бережно складывайте эти драгоценные секунды в шкатулку воспоминаний.
Возможно, когда-нибудь они помогут вам вернуться к жизни.
С наступающими Вас праздниками!

Как-то резко захотелось расскритиковать "Теорию Лжи". Камень на камне не оставить. Критиковать остро, по делу, по существу. Но было бы неплохо посмотреть хоть одну серию, для начала.

Дорогой дед, спасибо за всё, что ты сделал для меня в этом году. И за Госпожу яблок, и за сорок восемь килограммов, и за… ну, ты знаешь. Но мне уже надоело выделываться и просить у тебя, как в прошлые разы , мира во всём мире и коробку сухих чайных роз.

В этот раз я хочу:

1. много денег
2. здоровья
3. дописать эту жирную книжку, которая застряла, потом маленькую, потом ещё одни мануалы и придумать следующую толстую.
Ч. рекламный бюджет – не как обычно, а чтобы билборды в восьми крупных городах и картонное чучело меня в каждом книжном (ладно, если чучела тебе претят, не надо)
5. того, который понравился, а остальным подари, пожалуйста, капельку мозгов.
6. познакомь меня, пожалуйста, с Фёдоровым и Мостовщиковым, чисто посмотреть, обещаю руками не трогать. И проследи, чтобы я опять не пропустила концерт Богушевской, Арефьевой и день рождения ДВ.
7. дай попробовать пять новых сортов алкоголя и не умереть на этом.
8. верни мне на эту клаву цифру четыре и точку с запятой или купи такую же новую, обязательно проводную, без хвоста я не доверяю.
9. насчёт своей квартиры уже пора что-то думать.
10 эти все штоп были здоровы

Любящая тебя
Марта К,
усталая, но голодная.

Второй раз был на Аватаре. На это раз решил уйти с сеанса, до того, как на экране началась бойня. Теперь только осталось разлюбить нарисованную женщину с хвостом. Сука, я стал таким сентиментальным.

В Городском Колледже Лос-Анжелеса перед самой Второй Мировой войной я выдавал себя за нациста. Я едва мог отличить Гитлера от Геркулеса, а дела мне до этого было и того меньше. Дело просто в том, что сидеть в классе и слушать, как все патриоты проповедуют, что, мол, нам надо туда поехать и добить зверя, мне было нестерпимо скучно. И я решил встать в оппозицию. Я даже не побеспокоился почитать Адольфа, просто-напросто извергал из себя все, что считал злобным или маниакальным.
Тем не менее, реальных политических убеждений у меня не было. Просто способ отвязаться.
Знаете, иногда, если человек не верит в то, что он делает, дело может получиться гораздо интереснее, поскольку он эмоционально не пристегнут к своей Великой Цели. Лишь немного спустя все эти высокие светловолосые мальчонки образовали Бригаду Авраама Линкольна - сдерживать фашистские орды в Испании. А затем задницы им поотстреливали регулярные войска. Некоторые пошли на это ради приключений и поездки в Испанию, но задницы им все равно прострелили. Мне же моя задница нравилась. В себе мне нравилось немногое, но свои задницу и пипиську я любил.
В классе я вскакивал на ноги и орал все, что взбредало в голову. Обычно что-нибудь насчет Высшей Расы, это мне казалось довольно юмористичным. Я не гнал непосредственно на черных и евреев, поскольку видел, что они так же бедны и заморочены, как и я. Но я запуливал иногда дикие речи и в классе, и вне его, а помогала мне в этом бутылка вина, которую я держал у себя в шкафчике раздевалки. Меня удивляло, что столько людей слушали меня и столь немногие, если они вообще существовали, ставили когда-либо под сомнение мои бредни. Я же просто молол языком, да торчал от того, как весело, оказывается, может быть в Городском Колледже Лос-Анжелеса.
- Ты собираешься баллотироваться на президента студсовета, Чинаски?
- Блядь, да нет.
Мне не хотелось ничего делать. Я не хотел даже в спортзал ходить. Фактически, самое последнее, чего мне захотелось бы, - это ходить в спортзал, потеть, носить борцовское трико и сравнивать длину писек. Я знал, что у меня писька - среднего размера. Вовсе не нужно ходить в спортзал, чтобы это установить.
Нам повезло. Колледж решил взимать по два доллара за поступление. А мы решили - некоторые из нас, по меньшей мере, - что это противоречит конституции, поэтому мы отказались. Мы выступили против. Колледж разрешил нам посещать занятия, но отобрал кое-какие привилегии, и одной из них был как раз спортзал.
Когда приходило время идти в спортзал, мы оставались в гражданской одежде. Тренеру давалось указание гонять нас взад и вперед по полю тесным строем. Такова была их месть. Прекрасно. Не нужно было носиться по беговой дорожке с потной жопой или пытаться закидывать слабоумный баскетбольный мяч в слабоумное кольцо.
Мы маршировали взад-вперед, молодые, моча бьет в голову, безумие переполняет, озабоченные сексом, ни единой пизды в пределах досягаемости, на грани войны. Чем меньше верил в жизнь, тем меньше приходилось терять. Мне терять было не особо чего - мне и моему средних размеров хую.
Мы маршировали и сочиняли неприличные песни, а добропорядочные американские мальчики из футбольной команды грозились надавать нам по заднице, но до этого дело почему-то никогда не доходило. Может, потому что мы были больше и злее. Для меня это было прекрасно - притворяться нацистом, а затем поворачиваться и объявлять, что мои конституционные права попрали.
Иногда я действительно давал волю чувствам. Помню, как-то раз в классе, выпив немного больше вина, чем нужно, со слезой в каждом глазу я сказал:
- Обещаю вам, едва ли эта война - последняя. Как только уничтожат одного врага, умудрятся найти другого. Это бесконечно и бессмысленно. Нет таких вещей, как хорошая война или плохая война.
В другой раз с трибуны на пустыре к югу от студгородка выступал коммунист. Очень правильный мальчик в очках без оправы, с прыщами, в черном свитере с продранными локтями. Я стоял и слушал, а со мною стояло несколько моих учеников. Один из них был белогвардейцем - Циркофф, его отца или деда убили красные во время русской революции. Он показал мне кулек гнилых помидоров:
- Когда скажешь, - шепнул он мне, - мы начнем их кидать.
Тут меня осенило, что мои ученики вовсе не слушали оратора, а если б даже и слушали, то все, что он говорил, не имело бы смысла. Мозги у них уже были настроены. Во всем мире так. Обладать хуем средних размеров внезапно не показалось мне самым худшим грехом.
- Циркофф, - сказал я, - убери помидоры.
- Хуйня, - ответил он, - вот бы гранаты вместо них.
В тот день я потерял контроль над своими учениками и ушел, а они остались метать свои гнилые помидоры.
Меня поставили в известность, что формируется новая Партия Авангарда. Дали адрес в Глендэйле, и я в тот же вечер туда поехал. Мы сидели в цоколе большого дома со своими бутылками вина и хуями разных размеров.
Стояли трибуна и стол, а по задней стене был растянут большой американский флаг. К трибуне вышел пышущий здоровьем американский мальчонка и предложил начать с того, чтобы отдать честь флагу и принести ему присягу.
Мне никогда не нравились присяги флагу. Скучно и глупозадо. Мне всегда больше хотелось принести присягу себе - но никуда не денешься, мы встали и присягнули. Затем - небольшая пауза, все садятся, чувствуя, будто их слегка изнасиловали.
Пышущий здоровьем американец начал говорить. Я узнал его - толстяк сидел на первой парте на занятиях по драматургии. Никогда не доверял таким типам. Обсосы. Обсосы и ничего больше. Он начал:
- Коммунистическая угроза должна быть остановлена. Мы собрались здесь, чтобы предпринять для этого меры. Мы предпримем законные меры и, возможно, незаконные меры, чтобы этого добиться...
Не помню всего остального. Мне было плевать на коммунистическую угрозу или на фашисткую угрозу. Мне хотелось набухаться, ебаться хотелось, хотелось хорошенько пожрать, хотелось петь за стаканом пива в грязном баре и курить сигару. Я был непросвещен. Я был олухом, орудием.
После собрания Циркофф и я вместе с одним бывшим учеником пошли в парк Вестлэйк, взяли напрокат лодку и попытались поймать себе на обед утку. Нам удалось славно надраться, утку мы не поймали и поняли, что на прокат лодки у нас всех денег не наберется.
Мы поплавали по мелкому озеру и поиграли в русскую рулетку пистолетом Циркоффа - всем повезло. Затем Циркофф поднялся при свете луны, пьяный, и прострелил дно лодки к чертям собачьим. Начала поступать вода, и мы погребли к берегу. На одной трети пути лодка потонула, и нам пришлось вылезать, мочить свои задницы и плестись к земле. Таким образом эта ночь закончилась хорошо и не была потрачена впустую...
Я поиграл в нациста еще некоторое время, плюя и на фашистов, и на коммунистов, и на американцев. Но мне становилось неинтересно. Фактически перед самым Пчрл-Харбором я это бросил. Веселуха кончилась. Я чувствовал, что скоро случится война, а туда мне не особенно хотелось - роль сознательного противника меня тоже не прельщала. Срань кошачья. Все бестолку. Мы с моим хуем средних размеров были в беде.
Я просиживал уроки молча, ждал. Студенты и преподаватели подкалывали меня. Я потерял напор, спустил пар, утратил пробивную силу. Все выпало у меня из рук. Это неизбежно случится. Все хуи в беде.
Моя учительница английского, довольно милая дама с прекрасными ногами, как-то раз попросила меня остаться после уроков:
- В чем дело, Чинаски? - спросила она.
- Я сдался, - ответил я.
- Ты имеешь в виду политику? - спросила она.
- Я имею в виду политику, - ответил я.
- Из тебя получится хороший моряк, - сказала она. Я вышел из класса...
Я сидел со своим лучшим другом, морским пехотинцем, в городском баре и пил пиво, когда это произошло. По радио играли музыку, затем передача прервалась. Нам сообщими: только что разбомбили Пчрл-Харбор. Объявили, что всем военнослужащим надлежит немедленно вернуться в свои части. Друг попросил, чтобы я доехал с ним на автобусе до Сан-Диего, предположив, что мы видимся, может быть, в последний раз. Он оказался прав.

Так, я - человек, обуянный проблемами, и полагаю, что большинство их создаю я сам. В смысле, с бабами, с игрой, с враждебностью к разным группам людей, и чем крупнее группа, тем больше враждебности. Меня называют негативным, а также мрачным и угрюмым.
Я никак не могу забыть тетку, оравшую на меня:
- Ты так чертовски негативен! Жизнь может быть прекрасна!
Может, и может, а особенно - если чуть поменьше орать. Но я хочу рассказать вам о своем докторе. Обычно я не хожу к психушникам. Всем психушникам грош цена, они слишком довольны жизнью. Наоборот, хорошего врача зачастую самого тошнит от жизни или у него не все дома, а оттого он гораздо более забавен.
Я пошел к доктору Кипенхауэру потому, что его приемная находилась ближе всех. На руках у меня высыпали маленькие белые прыщики - признак того, насколько я чувствовал, что либо меня по-настоящему бьет мандраж, либо у меня начинается рак. Я носил нитяные рабочие перчатки, чтобы люди не глазели. И постоянно их прожигал, выкуривая по две пачки в день.
Зашел я к доктору. Мне назначили первую встречу. Будучи человеком обеспокоенным, я приперся на полчаса раньше, все время размышляя о раке. Прошел через приемную и заглянул в кабинет. Сестра-секретарша сидела там на корточках в своем узеньком белом халатике, задранном аж до самых ляжек, грубых и громоносных, проглядывавших сквозь туго натянутый нейлон. Я немедленно забыл про рак. Она меня не слышала, а я не мог оторваться от ее неприкрытых ног и бедер, примеривался глазами к аппетитному крупу. Она подтирала воду на полу, забился унитаз, и она ругалась, страстная, розовая и смуглая, и живая, и неприкрытая, и я все смотрел и смотрел.
Она подняла голову:
- Да?
- Продолжайте, - ответил я, - не обращайте на меня внимания.
- Туалет, - сказала она. - Постоянно забивается.
Она продолжала подтирать. Я продолжал таращиться на нее поверх журнала Лайф. Наконец, она встала. Я подошел к кушетке и сел. Она пробежалась по журналу регистрации.
- Вы мистер Чинаски?
- Да.
- А почему вы не снимете перчатки? Здесь тепло.
- Я лучше не буду, если не возражаете.
- Доктор Кипенхауэр скоро придет.
- Хорошо, я подожду.
- Что с вами?
- Рак.
- Рак?
- Да.
Медсестра исчезла, а я прочел номер Лайфа, потом - еще один номер Лайфа, затем номер Спортс Иллюстрейтед, затем сидел и смотрел на развешанные морские и земные пейзажи, а откуда-то сочилась консервированная музыка. Вдруг свет мигнул, потом снова зажегся: интересно, подумал я, а можно ли будет как-нибудь изнасиловать медсестру, и сойдет ли мне это с рук, - и тут вошел врач. Я не обратил внимания на него, он не обратил внимания на меня, поэтому мы были квиты.
Меня пригласили в кабинет. Он сидел на табурете и смотрел на меня. У него было желтое лицо, желтые волосы, тусклые глаза. Он умирал. Ему было года 42. Я ощупал его глазами и дал где-то полгода жизни.
- Зачем перчатки? - спросил он.
- Я чувствительный человек, доктор.
- Неужели?
- Да.
- Тогда я должен вам сообщить, что я когда-то был нацистом.
- Это ничего.
- Вас не беспокоит то, что я когда-то был нацистом?
- Нет, не беспокоит.
- Меня поймали. Нас провезли через всю Францию в товарном вагоне с открытыми дверями, а люди стояли вдоль путей и швыряли в нас бомбы-вонючки, камни и всякий мусор - рыбьи кости, засохшие цветы, экскременты, все самое невообразимое.
Затем доктор сел и рассказал мне о своей жене. Она пыталась его освежевать. Настоящая тварь. Пыталась забрать все его деньги. Дом. Сад. Домик в саду. И, вполне возможно, садовника тоже, если уже этого не сделала. И машину. И алименты. Плюс крупный шмат налички. Кошмарная женщина. Он так много работал. Пятьдесят пациентов в день по десятке с головы. Почти невозможно прожить. Да еще эта женщина. Женщины. Да, женщины. Он разложил мне это слово по полочкам. Я забыл, что это было - "женщина" или "фемина", - но он разобрал его по-латыни, а потом залез оттуда еще глубже, чтобы только показать мне, какой у этого слова корень, по-латыни: выходило, что женщины в основе своей безумны.
Пока доктор распространялся о безумии женщин, мне он начал нравиться. Голова моя покачивалась в согласии с ним.
Неожиданно он приказал мне подойти к весам, взвесил меня, послушал сердце и грудь. Грубо снял с меня перчатки, промыл мне руки в каком-то говне и вскрыл прыщики бритвой, по-прежнему разглагольствуя о злобе и мстительности, которые каждая женщина носит в своем сердце. В железах прямо. Женщин направляют их железы, а мужчин - сердца. Именно поэтому страдают только мужчины.
Он велел мне регулярно мыть руки и выкинуть перчатки к чертовой матери. Еще немного поговорил о женщинах, о своей жене, а потом я ушел.
Моей следующей проблемой были припадки дурноты. Но нападали они на меня, только когда я стоял в очередях. Когда я стоял в очереди, меня охватывал ужас. Это было невыносимо.
Я осознал, что в Америке и, возможно, во всех остальных местах все сводится к стоянию в очереди. Мы делаем это везде. Водительские права: три или четыре очереди. Ипподром: очереди. Кино: очереди. Рынок: очереди. Я ненавидел очереди. Я чувствовал, что должен быть какой-то способ их избежать. Ответ на меня снизошел. Побольше служащих. Да, вот ответ. По двое на каждого человека. По трое. Пусть служащие стоят в очереди.
Я знал, что очереди меня убивают. Я не мог их принять, но с ними мирились все остальные. Все остальные были нормальными. Для них и жизнь прекрасна. Они могли стоять в очереди и не чувствовать боли. Они могли стоять в очереди вечно. Им даже нравилось стоять в очереди. Они болтали, ухмылялись, улыбались и флиртовали друг с другом. Им больше нечего было делать. Они не могли придумать, чем бы еще заняться. А я вынужден был смотреть на их уши, рты, шеи, ноги, жопы и ноздри - на всю эту срань. Я чувствовал, как из их тел, как смог, сочатся смертельные лучи, а слушая их разговоры, мне хотелось орать:
- Господи Боже мой, помогите же мне кто-нибудь! Неужели я должен так страдать всего лишь за то, чтобы купить фунт гамбургеров и полбулки ржаного хлеба?
Дурнота подступала, и я пошире расставлял ноги, чтобы не упасть; супермаркет начинал вихрем кружиться у меня перед глазами вместе с лицами приказчиков, с их золотистыми и коричневыми усиками и умными счастливыми глазенками, все они собирались стать когда-нибудь менеджерами супермаркетов, с их добела отчищенными довольными рожами, купят себе дома в Аркадии и еженощно будут оседлывать своих бледных блондинистых благодарных женушек.
Я снова записался на прием. Мне назначили первую встречу. Я прибыл на полчаса раньше, а туалет работал исправно. Медсестра вытирала пыль в приемной. Она нагибалась и распрямлялась, и сгибалась не до конца, и затем направо, и налево, и поворачивала ко мне свою задницу, и сгибалась опять. Белая форма ежилась и вздергивалась, забиралась выше, поднималась: вот колено в ямочках, вот бедро, вот ляжка, вот все тело. Я сел и открыл номер Лайфа.
Она перестала вытирать пыль и повернула ко мне голову, улыбнулась:
- Вы избавились от перчаток, мистер Чинаски.
- Да.
Вошел доктор: похоже, он был чуточку ближе к смерти. Он кивнул мне, я встал и вошел за ним в кабинет.
Он сел на свою табуретку.
- Чинаски. Как дела?
- Ну, доктор...
- Не ладится с женщинами?
- Разумеется, но...
Он не дал мне закончить. Волос у него стало еще меньше. Пальцы подергивались. Казалось, он задыхается. Похудел. Отчаявшийся человек.
Его жена с него сдирала шкуру. Они обратились в суд. В суде она дала ему пощечину. Ему это понравилось. И делу помогло. Они разглядели в ней суку. Как бы то ни было, вышло все не слишком паршиво. Она ему кое-что оставила. Конечно, вы знаете, какие у адвокатов гонорары. Сволочи. Видели когда-нибудь адвоката? Почти всегда жирные. Особенно рожи.
- В любом случае, черт, она меня развела. Но чуть-чуть мне осталось. Хотите знать, сколько вот такие ножницы стоят? Посмотрите. Жестяные с винтиком посередине. 18.50. Господи боже мой, а еще нацистов ненавидели. Да что такое быть нацистом по сравнению с этим?
- Не знаю, доктор. Я говорил вам, что я в смятении.
- Пытались обращаться к психоаналитикам?
- Бестолку. Они тупые, никакого воображения. Мне психоаналитики не нужны. Я слышал, они заканчивают тем, что сексуально злоупотребляют своими пациентками. Мне б хотелось быть психоаналитиком, если б я мог выебать всех женщин; а если не считать этого, их профессия бесполезна.
Мой врач сгорбился на табуретке. Он еще больше пожелтел и поседел. Все его тело корежило. Ему почти пришли кранты. Хотя приятный парень.
- Ну вот, я избавился от своей жены, - сказал он. - Все кончено.
- Прекрасно, - ответил я, - расскажите мне о том, как вы были нацистом.
- Что ж, выбора у нас не было. Нас всех просто загребли. Я был молод. То есть, черт возьми, а что было делать? Зараз ведь можно жить только в одной стране. Поэтому идешь на войну, и если не сдохнешь, то окажешься в товарном вагоне, и в тебя будут швырять всякое говно...
Я спросил его, трахнул ли он свою славную медсестру. Он деликатно улыбнулся. Улыбка говорила: да. Затем рассказал мне, что после своего развода он назначил свидание одной пациентке, зная, что неэтично так обращаться с пациентками...
- Да нет, я думаю, все в порядке, доктор.
- Очень интеллигентная женщина. Я женился на ней.
- Та-ак.
- Теперь я счастлив... но...
И он развел руками...
Я рассказал ему о своей боязни очередей. Он прописал мне Либриум.
Затем у меня на заднице появился рассадник прыщей. Я агонизировал. Меня связали кожаными ремнями, эти ребята с тобой могут сделать все, что захотят, дали местный наркоз и перетянули всю задницу. Я повернул голову, посмотрел на своего врача и спросил:
- А если я передумаю?
На меня сверху вниз глядели три физиономии. Его и еще двух. Он будет резать. Она подавать тампоны. Третья - совать в меня иголки.
- Вы не можете передумать, - ответил врач, потер ладони, ухмыльнулся и приступил...
В последний раз я видел его по поводу серы в ушах. Я видел, как шевелятся его губы, пытался понять, но ничего не слышал. По глазам и лицу я определил, что для него снова наступили черные дни, и кивнул в ответ.
Было тепло. У меня немного кружилась голова, и я подумал: ну да, прекрасный он парень, но почему он не выслушает о моих несчастьях, так нечестно, у меня тоже есть проблемы, к тому же я должен ему платить.
В конце концов, мой врач сообразил, что я оглох. Он вытащил что-то похожее на огнетушитель и засунул мне в ухо. Позже показал мне огромные куски серы... дело было в сере, объяснил он. И показал мне их в ведре. Они правда были похожи на пережаренную фасоль.
Я встал со стола, заплатил ему и ушел. Я по-прежнему ни черта не слышал. Мне было в особенности ни плохо, ни хорошо, и я думал, какой недуг, интересно, я принесу ему в следующий раз, что он с ним сделает, что он будет делать со своей 17-летней дочерью, влюбленной в другую женщину и собиравшейся выходить за нее замуж, и мне пришло в голову, что абсолютно все непрерывно страдают, включая тех, кто делает вид, что это не так. Мне показалось, что это нехилое открытие. Я посмотрел на мальчишку-газетчика и подумал, хмммм, хмммм, посмотрел на шедшего за ним и подумал, хмммм, хмммм, хмммммм, а у светофора возле больницы из-за угла вывернула новая черная машина и сбила хорошенькую девчушку в синем мини-платьице, светлые волосы, синие ленты, и она сидела на мостовой на солнцепеке, и алое текло у нее из носа.

Все заебало. А именно (СОСТОЯНИЕМ НА 28.12.09):
немощные люди в больницах, которые попали туда по своей вине, и еще не раз туда попадут;
социометрия;
шнурки, рвущиеся перед самым выходом;
наркоманы, которые себя жалеют;
молодые люди, которые ждут лифт, чтобы подняться на 4 этаж;
молодые люди, которые жду лифт, чтобы СПУСТИТЬСЯ с 4 на 1 этаж;
не берущая трубку сестра знакомого, который две недели назад был при смерти;
очередь во всяких блядских супермаркетах;
люди в очередях, во всяких блядских супермаркетах;
песня группы ABBA "Happy new Year";
одна сотрудница;
начальник одной сотрудницы и его коллега (тоже начальник);
люди в серых свитерах, с застегивающейся по самое горло молнией;
люди в черных свитерах;
черные и серые свитера;
скользкий пол в ванной;

ПОКА ВСЕ.

Где-то около пяти утра я вдруг испугалась, что он меня бросит. Поэтому пнула его ногой и с тревогой спросила:
- А вдруг ты меня бросишь?
Но даже спросонок он знает службу, поэтому ответил:
- Ни за что, я ведь тебя люблю.
- Вот и уйдёшь со своей любовью, и будешь любить кого-то другого, а кто полюбит меня?
- Не уйду.
Мужчины поддерживают такие разговоры, как плохо обученные боты: две-три занятные реплики, а потом начинают повторяться. Поэтому я оставила его дальше спать, а сама подумала, что вот полжизни боишься потерять тех, кого любила, но теряешь и теряешь. И уже так тебе было больно, и так, и с перцем, и со льдом, и до безумия, и до смерти, и до смешного. В конце концов, ценность собственных переживаний падает до нуля. Ну люблю, ну больно будет, ну справлюсь. И если прежде я искренне соглашалась со всякими правильными вещами, типа главное – во мне, лишь бы самой уметь любить, и всё такое, то теперь я мал по малу превращаюсь в мелкое хищное животное, жадное до чужого тепла. Я, в сущности, давно ничего не хочу от людей, кроме преданности. Это очень стыдно, это духовная деградация в натуре и чистенький слив с алмазного пути.

Беседовала недавно с другом о том, как бы украсить свою жизнь, и услышала милейший совет: «влюбись!». Почувствовала себя так, будто близкий человек попытался продать мне гербалайф. Я, конечно, пишу для глянца, но это не значит, что и между своими следует объясняться на языке примитивного оптимизма. Но, с другой стороны, что ещё нам всем говорить людям? Сказать одиночке: найди кого-нибудь, кто сможет с тобой жить? Несчастливой жене - поищи, кто сможет тебя полюбить? Женщине, которая подыхает на работе – хорошо бы тебя кто-нибудь содержал. Ненужному мужчине - пусть тебе родят ребёнка. Пусть о тебе позаботятся. Пусть окружат вульгарной преданностью. Пусть. Тебя. Любят.
Это было бы чертовски неприлично. Во-первых, сводит все наши высокие метания, попытки самосовершенствования и поиски себя к тупым гендерным стереотипам. А во-вторых, ну кто же говорит правду перед новым годом?
Поэтому, влюбись. До сладкой отрыжки бабочками, до идиотизма, до туннельного зрения. А иначе перестанешь спать по ночам от страха, тупое ты животное.

Гинеколог однажды спросил «жить не больно?». Нет, по крайней мере, в том смысле.

По количеству культурных событий, которые я пропустила, эта неделя не уступает предыдущей. На морозы уже не спишешь, придётся признать, что мне стало слишком трудно жить. И не жизнь трудна, а сам процесс теперь даётся нелегко. Ничего больше не получается само, только под жестким управлением. Я уже не могу естественным образом заснуть, проснуться, принять ванну, что-нибудь съесть, позвонить, выйти – стоит ненадолго ослабить хватку и отпустить собственную шкирку, и куколка оседает в углу, запутывается в складках платья и не то чтобы дремлет, но полуживёт.
Секс, понятное дело, покинул меня первым, и я в миллионный раз благословила бога за то, что успела выйти замуж, когда была чуть бодрее. Потому что в нынешнем своём состоянии я была бы не способна на активный поиск, могу разве принять участие в процессе, если его доставят домой – с курьером, переодетым в шкурку моего мужа. А поскольку Дима предпочитает носить свой волосатый комбинезончик сам, я безнадежно верна. (Нашла у Джоника афишку http://pics.livejournal.com/john_kukaryamba/pic/00035p7e/ Дима в верхнем углу, и я не завидую тому курьеру, который пойдёт на него охотой)

Я бы сказала, что почти контролирую ситуации, но меня тошнит от любых волевых усилий, а поскольку всякое движение сейчас происходит через усилие, тошнит всё время. Соответственно, хожу, если куда отведут (и с пакетиком). В пятницу водили на Фёдорова.

Глория хотя и любит пилить железо болгаркой, умеет задать правильный женский вопрос:
- Он на тебя посмотрел?
- Конечно, глаз не отводил, только на меня и смотрел, я ведь сидела во втором ряду…
- …одна!
Но, не считая последней возмутительной реплики, Глория отлично поддерживает разговоры, которыми девочки балуются лет с двенадцати: «я такая вхожу, а он такой раз, и посмотрел» - даже если «он», это плакат Майкла Джексона.
На сцене в ЦДХ ёлочка и пряничный домик, так что Фёдоров казался дедом морозом, а в качестве снегурочки при нём был флейтист, беспесды великий джазист Герасимов. Жить ему не легче, чем мне, поэтому во время концерта он потихоньку чередовал водичку с коньяком, а флейту с сопрановым саксофоном. Постепенно развеселился, дул в пластиковую бутылку и, по моим подсчётам, ещё через пару глотков конины начал бы подтягивать Лёне голосом, но мочевой пузырь, видимо, сказал своё тихое веское слово, и Герасимов нас покинул, по-доброму помахав залу. На бис, впрочем, вернулся и подудел. Очень большой музыкант, очень.
Ещё из нечаянных радостей: впервые на моей памяти в ЦДХ был отличный звук. Я думала, они всё-таки повесили того звуковика, но его, кажется, перевели в осветители. Потому что за пультом явно сидел рукосуй, в какой-то момент включивший машинку, которая играла с Лёней в «каждый охотник желает знать». Видимо, ему сильно не нравился Фёдоров, поэтому чувак пытался его как-то украсить, пробовал цвет за цветом, но всё было не то. Поверьте, когда яблочно-зелёный кумир поёт «и лампа красная горит», а снизу на него наползает голубая волна, это ужасно. (Кто не верит – извольте http://www.youtube.com/watch?v=uJCZaVnkE-k) Кажется, будто светик всеми доступными способами молчаливо орёт «ахтунг». На третьей, что ли, песне, кто-то не выдержал, побёг в ложу и, судя по всему, оторвал-таки художнику ручки, потому что радужные игры прекратились, разве только изредка потерпевшему удавалось что-нибудь переключить оставшимися культями.
Учитывая вышеизложенное, это был прекрасный и радостный вечер, и Лёня был весь в голосе, хороший, молодой и счастливый.
Дима сегодня позвонил и сказал буквально следующее: «Фёдоров непредсказуем. Он такой бриллиантово многогранный, что временами превращается в сверкающий шар. Который неизвестно куда покатится». После этой фразы я завопила, чтобы ночевать не приходил, и бросила трубку. Пусть охолонёт, вдруг зарежет в аффекте.

Также бесценный супруг внезапно купил билет на воскресный концерт Ольги Арефьевой, который начинается в семь, ровно, когда Фима Дикий презентует на Большой Бронной книжку «Коммерс» http://e-dikiy.livejournal.com/2181487.html
Фима замечателен своей интонацией, я в жизни не слышала, чтобы человек в разговоре расставлял паузы с такой точностью, что слов требуется в два раза меньше, чем обычно, и смыслы между ними резвятся, как толстые многозначительные рыбы. Он даёт понять гораздо больше, чем говорит, и если это свойство речи хотя бы отчасти удалось перенести в текст, книга состоялась. Полагаю, сказался опыт того времени и той среды, когда слова стоили дорого.
В общем, если успею после ЦДХ, заеду поздравить.
Это я ещё и к тому, что года три назад Евгений Попов рассказывал нам добрым голосом злого деда мороза: «Первая книга даётся легко. А потом вам станет трудно писать…». Мне не было трудно ни после второй, ни после третьей, и я уже решила, что творческий простатит обязателен только для мальчиков, как вдруг.
Это ад, ребята.

По-хорошему я бы сейчас должна писать подарочный пост, как у прошлом годе, но мне вдруг сделалась противна вся эта потребительская лихорадка. Тем более, Глория подхватила из моих ослабевших рук знамя консьюмеризма, потому что у неё девка на выданье в Скрябине зависла. http://gloria-mu.livejournal.com/63316.html
Я со своей стороны предлагаю всем дарить друг другу билеты на Аватар 3D, шоколад Dolfin, бубны моего мужа, серебро от Елены Поповой и вот эти три книжки бескорыстно рекомендую:( или четыре ) Ничего более этакого не припомню.

Наблюдаю за окружающим миром с некоторым любопытством: как, интересно, он намерен заставить меня праздновать? Откуда насыплет денег, настроения, подарков? Лично я не собираюсь делать ни одного движения навстречу новому году, пусть сам приходит. Правда, была идея для веселия попасть под сияющий огнями фургон кока-колы, тот самый, http://www.youtube.com/watch?v=v4E7jeAfR7k
Очень, очень празднично, и я уже решила, кто будет ставить свет на моих похоронах.

ЗЫ. И я чихнула в совок с пылью.

ЗЗЫ ( EPIC FAIL )